Жилистый мужчина прервал его.

- Я уже сказал, что не верю, что ты кого-нибудь из нас поджаришь. - Он поглядел в жесткие черные глаза Боудри и покачал головой. - А с другой стороны, может, и поджаришь. Я вот что хочу сказать: если я заговорю, то смогу ли выпутаться? Допустим, я подпишу признание и предоставлю улики? Ты дашь мне возможность бежать?

- Дам.

- Ларидо! Ради бога!

- Нет. Вы, ребята, делайте, что хотите! Я с этим делом завязываю. Я не собираюсь, чтобы мне из-за кого-то растягивали шею, и тем более не собираюсь стоять перед судом.

- Дотти? - сказал Боудри. - Возьми карандаш и бумагу и запиши все, что расскажет этот человек. Потом он подпишет. Но вначале... - левой рукой Боудри залез в седельную сумку и достал оттуда маленькую библию, - вначале пусть поклянется.

Остальные ждали в молчании. Один из них в тревоге дернулся.

- Ларидо, подумай, что ты делаешь!

- А я уже подумал. Если меня поставят перед судом, то кто-нибудь меня обязательно узнает. Что мне сделали такого хорошего эти Татумы, чтобы я за них висел? Они мне платили, а я отрабатывал каждый цент. Они мне остались должны за несколько дней, но пусть они подавятся своими деньгами.

Ларидо начал говорить.

- Нас послали на ранчо Петтибона, и Татум сказал, что ему наплевать, что будет с юнцами, ему не хочется, чтобы они путались под ногами. Он приказал выгнать их отсюда или еще что-нибудь такое, он сказал, что Джош все равно не вернется. Вот что сказал нам Ниро Татум.

Ему дали лист, на котором записывали его показания, и он подписался. Не говоря ни слова, Боудри срезал веревки и показал на лошадей.